В мемуарах посла Франции в России Мориса Жоржа Палеолога есть любопытное воспоминание о встрече с известным лингвистом Робером Эдмундом Готио, который исследовал российские территории Памира вместе с молодым русским ученым Иваном Ивановичем Зарубиным
История следующая, в 1914 году Зарубина, как лингвиста и этнографа, попросили сопровождать французского исследователя на Памир, поездку оплачивал Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии. Зарубин выучил по этому случаю таджикский язык и был во всеоружии. Готио уже был автором десятка статей по иранским и индоевропейским языкам и автором "Согдийской грамматики".
Поездка началась в первых числах июня 1914 года, к концу июля экспедиция добралась до Хорога, где находилась штаб-квартира Памирского административного округа - недавно зачищенных от китайцев и афганцев и присоединенных к империи территорий бывшего Кокандского ханства. 2 августа ученые узнали о начале войны, что прервало их дальнейшие исследования, они решили вернуться назад, поскольку Готьо был запасным офицером. В Европе мобилизация была объявлена уже 15 дней назад. По отвесным скалам, по проложенным на них висячим мосткам-оврингам, через реки, горные хребты и долины они добрались до города Скобелева (Ферганы), откуда уже по железной дороге до Самарканда, Ташкента и Петербурга. Полтора месяца потребовалось Готио, чтобы явиться к французскому послу, узнав о начале войны. Морис Палеолог сохранил, вероятно, последнее развернутое прижизненное воспоминание об этом ярком ученом:
"Сегодня утром я принимаю у себя одного француза, профессора в Ecoles des Hautes Etudes de Paris, который приехал с Памира, где производил исследования по этнологии и лингвистике. В первой половине августа он исследовал в окрестностях Хорока долину, расположенную на высоте 4000 метров на склонах Гиндукуша; он продвинулся на двенадцать дней пути за крайний русский аваност, который надзирает за Ферганской границей ... когда один туземец, посланный за провизией, сообщает ему, что Германия объявила России и Франции войну. Он немедленно уезжает.
Я излагаю ему необыкновенный ряд событий, накопившийся в течение двух месяцев. Он заявляет мне о своем горячем нетерпении вернуться во Францию, чтобы нагнать свой территориальный полк. Затем мы говорим о будущем; мы высчитываем громадной напряжение, которое надо будет осуществить, чтобы уничтожить германское могущество, и т.д. Он говорит мне: Я много имел дела с немецкими социалистами, я хорошо знаю их учение и еще лучше - их дух. Будьте уверены, господин посол, что они всеми силами будут содействовать делу войны и будут сражаться, как самые упорные юнкера, до последней возможности. К тому же, я тоже социалист, я даже антимилитарист; и вы видите, что это не мешает идти защищать свою родину.
Когда он уходит, я размышляю над тем, что только что имел перед глазами красноречивое доказательство патриотизма, который, несмотря на столько противоположных крайностей, воодушевляет французских интеллигентов. Вот один из них, который узнает о войне в глубине Памира, нa высоте 4000 метров, на "крыше света". Он - один, предоставленный самому себе, избавлен от заразы величественного национального порыва, который увлекает Францию. Тем не менее, он колеблется ни минуты. Все его социалистические и пацифистские истории, интересы его ученой работы, его личные выгоды тотчас ко стушевываются перед образом родины в опасности. И он торопится".
Ниже Палеолог оставляет примечание: "Робер Готио умер в сентябре 1916 от последствий раны, полученной на войне; ему было 40 лет. Это был перворазрядный лингвист. Наука индоевропейских языков потеряла в нем самого блестящего наследника Бюрнуфа и Дармстетера".
На войне Готио был пехотным офицером и командовал ротой, был тяжело ранен, подняв свое подразделение в атаку. Год пробыл в госпитале и умер, завершив после ранения три статьи об иранских языках.
