В издательстве «Новое литературное обозрение» вышла книга филолога Константина Поливанова «"Доктор Живаго" как исторический роман», рассказывающая о главном романе Бориса Пастернака, прототипах героев его знаменитой книги, духовной и…
В издательстве «Новое литературное обозрение» вышла книга филолога Константина Поливанова «"Доктор Живаго" как исторический роман», рассказывающая о главном романе Бориса Пастернака, прототипах героев его знаменитой книги, духовной и политической эволюции Пастернака и о том, как в самые беспросветные годы создаются по-настоящему свободные произведения. По следам новости делюсь фрагментами материала с Константином Поливановым в «Коммерсанте»:
У Пастернака довольно специфическое представление о христианстве, о том, что такое «быть верным Христу» <…>. Он пишет, что можно быть атеистом и обитать в том же духовном пространстве: там совершаются математические открытия, пишутся симфонии и так далее.
Христианство для него не этическая доктрина, а необходимость человека следовать своему назначению, осуществлять плодотворное существование <…>. Живаго должен написать свои стихи, это его цель. Пастернак постоянно твердил, что он не любит своего стиля до 1940 года, что самого главного в стихах не сказали ни он сам, ни его современники — Блок, Есенин, Маяковский. Стихи Живаго и есть то, что нужно было сказать. Они заполняют лакуну, рассказывают, как устроен мир. Это — задача художника, и верность Христу заключается в том, чтобы ее выполнить. <…>
Недавно модно было писать, что 1920-е — это культурное многообразие, политический плюрализм, а для пастернаковского героя и для самого Пастернака в период написания «Доктора Живаго» двадцатые — это формирование того жестокого, бессмысленного и однообразного мира, что в полной мере раскроется в тридцатые-сороковые. И здесь как раз связь с его пониманием христианства. <…>
Сам Пастернак, в отличие от Живаго, вступил во все возможные литературные объединения, печатался в советских журналах, входил в Союз советских писателей. Он был частью того официального культурного контекста, к которому его герой не хочет иметь никакого отношения. В 1920-е годы и в начале 1930-х Пастернак, как и большинство его современников, верит: все, что происходит,— прямое продолжение революции, а не карикатура на нее. <…>
В 1935-м он пишет стихотворение «Художник», где речь идет о Сталине: «В те же дни на расстоянье, за древней городской стеной живет не человек — деянье: поступок ростом с шар земной…» <…>
Но шесть лет спустя Пастернак издает сборник «На ранних поездах», где из «Художника» выкинуты все строфы о Сталине. Это уже значимый шаг: современники, безусловно, помнили, что в газетном варианте стихотворения эти строки были. Отстраняться от власти он начинает с московских процессов — с того момента, как у писателей начинают требовать подписей под расстрельными письмами. Поворотная точка — 1936 год, когда после его отказа подписать письмо, призывающее к расправе над Зиновьевым и Каменевым, оно все равно выходит с его подписью. Пастернак строит роман как собственную альтернативную биографию. Можно сказать, он вершит суд над собственной судьбой.
