Посмертная судьба художника редко решается им самим
Посмертная судьба художника редко решается им самим. Ее решают те, кто остается после: наследник, ученик, галерист, душеприказчик, человек, который соберет разрозненные работы, разложит их по годам и десятилетиями будет терпеливо напоминать миру это имя. У Зенона Комиссаренко (1891-1980) такого человека рядом не оказалось. И вышло так, что почти девяносто прожитых лет, целая эпоха, уместившаяся в одну биографию, растворились едва ли не бесследно, в стороне от музеев и коллекционеров. Сегодня эту тишину нарушает Анастасия Постригай, собравшая и показавшая коллекцию его акварелей в своей галерее в Cube Moscow.
Биография Комиссаренко плотнее иной музейной экспозиции. Сын симферопольского маляра, приехал в Москву и попал в ученики к Малевичу, Татлину и Павлу Кузнецову, вышел из ВХУТЕМАСа монументалистом. В начале двадцатых примкнул к проекционистам Никритина, стоял рядом с Лабасом и Тышлером на Первой русской выставке в Берлине 1922 года. Потом его увело в кино: в 1923 он с однокашниками открыл первую в стране экспериментальную мастерскую мультипликации и стал одним из тех, с кого началась советская анимация.
Живописи его я не видел, говорить не стану. Но и по одним акварелям проступает что-то странное. Его абстракция независима и ни на кого не оперта, в ней узнается ранний нонконформизм, еще до того как течение обрело имя, и вместе с тем читаются словно бы космистские мотивы. В 1924 он был среди создателей «Межпланетной революции», одной из первых космических лент русской анимации, а полвека спустя писал «Сполохи», северное сияние, разлитое по бумаге. Между этими двумя весомыми пунктами - большая художественная история, которую пока что некому было описать.
До сих пор не нашлось исследователя, который всерьез разобрал бы его мотивы, сюжеты, манеру. Искусствоведение прошло мимо так же спокойно, как когда-то прошли коллекционеры. Работы разошлись по рукам, большая часть не сохранилась вовсе или пока не известна. Не только к мультипликаторам, ко многим творцам тогда относились походя, а их труд пропадал без сожалений. От человека, который учился у Малевича, и не просто видел весь русский авангард на расстоянии вытянутой руки, а сам был в его кругу, осталось до обидного мало. Комиссаренко дожил почти до перестройки и едва не исчез в собственной стране без следа, даже толком не сохранилось его фотокарточек, не говоря о каталогах и списках работ. Так исчезают имена, которые некому повторить.
