Воспоминания Михаила Чернышова о выставке американской графики 1963 года и поп-арте
«Наступила осень шестьдесят третьего, ноябрь. Как-то вышел из ТЮЗа (я работал там осветителем), поднялся на Горького, увидел свежие афиши выставки американской графики. Стукнул от восторга по щиту, смотрю, на меня двое косятся, услышал английскую речь. Спросил, откуда они, один, пониже ростом, заговорил по-русски. Оказалось, гиды с этой самой выставки. Длинный русского не знал, вообще молчун, в со вторым, Игорем, я договорился о встрече на следующий день. Увиделись на «Маяке», зашли к одной знакомой, посидели у нее, обстановка убогая, потом пошли гулять по Брестским. Мои знания и теоретические высказывани\я были для Игоря неожиданны. В разговорах приходилось пользоваться доморощенной и в какой-то мере даже совместно выработанной терминологией, слово поп-арт, насколько я помню, не употреблял. Модное тогда муз.жаргонное слово типа «лажа», например, служило у меня для наименования того, что впоследствии стали называть «китчем» и т.п. В дискуссиях по «популар имэдж» очень помогали понятия из диалектики, отрицание отрицания, к примеру. Поп-арт (я использую этот термин лишь за неимением другого), его формула была неизбежным следствием господства парижского абстрактного «импрессионизма». Французы пятидесятых-шестидесятых достигли своего потолка, выше не прыгнешь. Это была своеобразная Тель-Амарна или рококо. Нью-Йорк четко среагировал на сложившуюся ситуацию – появился «примитив» нового качества – интеллектуальный. Формальная идеология Лихтенштейна и Уорхола сродни заявкам Пикассо и Ларионова 1907-1910 гг. И те и другие использовали негативные ценности (условно эту концепцию я называл антиформальной). Американский поп-прт использовал знаковую систему, рассчитанную на миллионы необходимых и уважаемых ею потребителей. В СССР был и есть только один уважаемый потребитель – армия, других просто нет, все обезличено, от этой печки и надо танцевать. Всеобъемлющий культ советского империализма включает в себя как составляющие революционную и партийную тематику. Это милитаристское Эльдорадо я эксплуатировал с удовольствием, граничащим с самоиздевкой, я знал что делал. Милитаризм внедрен уже в несколько советских поколений, избавиться от него почти невозможно, исключением являлась сравнительно небольшая группа интеллектуалов.
Эмаль сохла быстро. В день я выдавал по работе, ставил к стенке и брался за следующую. Свой план я перевыполнил, так что мог позволить себе немного подурачиться – сделал картинку «Кандинский на прогулке», идет такой конструктивный хмырь в цилиндре с украинской вышивкой. Был сделан для этой выставки и герой корейской войны «Супер сейбр», фотку самолета не достал, начертил опять же линейный прямоугольник – «прицел» и за его пределами мелко написал название – «Супер сейбр Ф-100» (ну, прямо «Фашист пролетел»). Подобрал графику, многие с текстом по-английски, реже по-русски, «Дюнкерк» с красно-синими солдатиками. Липков тоже подвез купленных у меня солдат – «22 июня». Он попал под дождь, и гуашь (на фанере) немного потекла. В этом виде она у него и сейчас висит, не удосужился я ее реставрировать. У меня выработалась своеобразная самозащита: сделав работу и получив удовольствие от ее разглядывания, «вот как мы можем», я через некоторое время к ней остывал, а то бы они меня из собственной квартиры выселили. Рогинскому легче было, холсты снимет, новые натянет – и поехало. Но даже при этом он забил рулонами почти целую комнату, покупателей на это добро не находилось. Мне было давно ясно, что покупателей у меня не будет, работы могут быть неожиданные и интересные, но повесить на стену такое никому жена не позволит, она лучше эстампы купит по пятерке – со стеклом и в рамке. Знакомых экстравагантных академиков или музыкантов у меня не было, их Рабин с Целковым монополизировали – они им были по соплям. Такое положение, как ни странно, было еще одним моим преимуществом: на дурака-зрителя, а их 99%, я не оглядывался, выебывался от души».
Такие вот воспоминания Михаила Чернышова о Москве 1960-х
