Я киевлянин
Я киевлянин. И Чернобыль в мою жизнь вошел в тот момент, когда он случился, — 26 апреля. Точнее, 27-го утром. Я, как всегда, ехал на работу в метро. До сих пор помню название станции — «Арсенальная», где мы встретились с товарищем, оператором студии, на которую я работал. Он говорит: «Слушай, ты знаешь про то, что случилось в Чернобыле? Все автобусы с левого берега отправили туда, явно что-то случилось». Нам и в голову не могло прийти, что было на самом деле.
В те годы я жил напротив модного по тем временам здания для функционеров ЦК комсомола Украины. В квартире на другом этаже жила моя мама, и ночью 28 апреля она прибежала ко мне в полшестого утра: «Кажется, случилось что-то серьезное. Я проснулась ночью из-за шума, вышла на балкон и увидела, как, стараясь не шуметь, из дома, где живут комсомольцы, выгружаются люди с багажом, детьми — и уезжают». Моему сыну было всего несколько месяцев, и мы приняли решение вывозить семью к родственникам в Одессу. Я пошел — это важные подробности — в кассу «Аэрофлота», в которой не было ни одного человека. Почему это важно? Потому что ровно через день там уже был «41-й» год: давка и толпы. В самолете, кроме моей жены с ребенком, было еще около 20 женщин с маленькими детьми, обменивающихся между собой понимающими взглядами, но никто ничего толком не знал.
Через день слухи охватили весь город. Что-то случилось — взрыв, атомная катастрофа? Начали распространяться всякого рода рецепты, как бороться с радиацией: решетку из йода рисовать на груди и прочее. Еще тогда считалось, что очень полезно красное вино, которое вымывает стронций. И все начали интенсивно пить красное вино, «получив на него разрешение», по сути, Минздрава. Но если серьезно — люди пытались уехать. Ехали куда угодно, всем все уже было ясно. При этом никто из правительства не выступал с официальным заявлением, а люди не знали, что в реальности происходит. Горбачев выступил только на 18-й день после взрыва на АЭС, 13 мая. При этом Первого мая состоялась демонстрация в Киеве, а 5-6-го — «велогонка мира».
У меня все это осталось в памяти в мельчайших деталях. А в самом начале мая меня отправили снимать на станцию от студии, я ужасно обрадовался — ведь ради таких моментов мы, документалисты, и работаем. Я помню, как по мере приближения к Чернобылю, появлялись бесконечные шлагбаумы, контрольные посты, какое-то дикое количество техники.
В следующие три года я все время туда приезжал, мы снимали какие-то эпизоды для документальных фильмов. Но большую картину об аварии я тогда так и не сделал, и психологический гештальт оказался не закрыт.
Мне кажется, это был последний гвоздь в гроб Советского Союза. Потому что Украина в этот момент дико заточилась — эти 18 дней молчания она не простила и восприняла действия Горбачева крайне негативно. Из-за этого в Украине укрепились центробежные настроения, которые на самом деле не были распространены в обществе до аварии, а вот после начали активно нарастать. Для украинских писателей, даже тех, кто был родом из компартийной литературы, основной темой стала Чернобыльская катастрофа. И первыми глашатаями национальной перестройки были именно украинские писатели, так или иначе связанные с Чернобылем.
Второе важное последствие — многие молодые и активные, хорошо образованные люди поняли, что нужно куда-то ехать, что оставаться опасно. Из моей огромной компании в 50 человек, в которой были кинематографисты, ученые, творческие люди, не осталось ни одного человека в Киеве, все уехали.
И естественно, самые большие последствия были связаны со здоровьем. Ранние болезни все сразу записывали на счет Чернобыля. В моей семье рака не было, но мама умерла от него молодой, вскоре умер и ее муж. И я, естественно, думаю, что это все Чернобыль. Как и многие другие киевляне. Потом оказалось, что детская смертность от онкологии в Киеве самая высокая в мире. Короче, можно перечислять еще долго.
Александр Роднянский в интервью Forbes Life
